Знакомства англоязычные

На другой стороне оврага, меж редких стволов, вижу две тени, передвигаются плавно, бесшумно. Ничего подобного, упал в пятилетнем возрасте, тремя стежками зашили. На юге Эстонии красивые круглые холмы, местность уютная, домашняя. За каждым холмиком что-нибудь новое, человеческое жилье или изгороди, пасутся черно-белые и рыжие коровы. Но я слишком удалился, шесть лет прошло от того лагеря до наших игр с железом. Трудно поверить, что кто-то всерьез нацелился тебя прикончить. И мне уже двадцать, я в овраге лежу, а надо мной Давидка стоит.

Когда она меня взяла, ей сильно за пятьдесят было, не тетка даже, а матери седьмая вода на киселе. Она меня увезла в рабочий поселок за Чудским озером, и там я жил, а она в детском садике работала воспитателем. И вот нашла в столице, привезла к себе, хотя большая семья, дети, внуки уже были. Путевку в лагерь ей предложил профсоюз, и она, оторвав от своих двух внуков мне! Остался теплым пятном в жизни, таких немного, пожалуй, у каждого, да? Особенно ему удавался мостик, лоб и ноги на земле, остальное в воздухе гибкой дугой. Я родом с Кавказа, говорит, мы в горах раньше жили, нас мало осталось.

А потом мысль мелькнула как же он свою жизнь искалечил, ведь ему обратно пути нет! Рядом с головой земля разлетелась на мелкие частицы, по щеке мазнуло грубым наждаком. Он к лицу наклонился и говорит, негромко, но отчетливо Замри. Весь в крови, ранен в шею, и щека раздулась, на ней мелкие порезы, много, не сосчитать. Шею зашили, а порезы сами зажили, только сеточка белесая осталась на щеке. На земле слишком часто убивают, но еще чаще пропадают люди, и для других, и для себя.

Да, приезжали ко мне из части, рассказывали, что был еще налет, похоже, та же банда. Жаль, тебя не было, какой-то ловкач с той стороны автоматными очередями песню выстукивал. Ребята, кто понимает, по ритму различили расцветали яблони и груши.

Потом еще раз встретились с Давидом, но это в конце истории. Еще одна неприятность получилась, небольшая, по сравнению с другими. Я тогда в поселке жил, ездил два раза в неделю в Нарву, пел в хоре, учился.

А около четырнадцати голос, как известно, меняется, и петь невозможно, срывается на фальцет. Говорить-то говорю, но негромко и хрипло, а если громче, срываюсь на шепот. К отсутствию чего-то легче привыкнуть, чем к новому, смешно, да? Значит, не петь мне теперь, не самая большая в жизни потеря. Все думаешь, впереди лучше будет, а сегодня ерунда, перезимуем.